Рыцарь: Условия такие: я буду жить, пока тебе не проиграю. Если выиграю — ты отпускаешь меня. Решено? Рыцарь протягивает Смерти два сжатых кулака...
На изложинах росистых, На поверхности озер, Вдоль ручьев и речек чистых И куда ни кинешь взор, Всюду звонкая тревога, Всюду, в зеле..
{Король Франции и Наварры. (франц.)} Да... Как нынешнего-то зовут? Louis seize все еще царствует, аль дофин воцарился? - Эх, бабушка, чего хватилась!..
Рахметов в ряду героев русской литературы XIX века
“ Сильнее стучи, и тревогой Ты спящих от сна пробуди! Вот смысл глубочайший искусства; А сам маршируй впереди !” Г. Гейне. “Доктрина”
Литература девятнадцатого века активно участвовала в общественной жизни России. Писатели и поэты внимательно следили за любыми изменениями в обществе, старались обобщить их и представить в литературных произведениях. Многие творческие люди становились публицистами и общественными деятелями, потому что главной своей целью считали работу по просвещению умов и очищению душ человеческих. Острые противоречия между различными слоями российского общества, моральное разложение знати, бесправие нищеты заставляли лучших людей России искать пути для справедливого переустройства общественных отношений в стране. Писатели и поэты отражали в литературе эти поиски. А иногда и пытались предугадать дальнейшее направление движения общественной мысли. В этом сочинении я хочу проследить эволюцию литературных героев и показать, какое место занимает в этой цепочке “особенный человек” Рахметов из романа Н. Г. Чернышевского “Что делать?”. Первыми на исторические подмостки вышли так называемые “лишние люди”. По происхождению аристократы, имеющие и деньги, и блестящее образование, они просто не вписывались в современную им жизнь, не находили в ней применения своим многочисленным талантам. Таким был Чацкий, герой комедии “Горе от ума”. Он видел глупость и жестокость общества, но самое большее, что мог сделать герой А. С. Грибоедова,— уколоть окружающих своим острым языком, поразить градом насмешек. Лишний человек Евгений Онегин просто маялся от скуки и безделья. А. С. Пушкин наделил своего героя “сердцем и умом”, дал ему попробовать себя в различных занятиях, но ощущение бессмысленности любых начинаний отбивает у него всякое желание изменить даже свою собственную жизнь, не говоря уже про жизнь общества. Герой своего времени, описанный М. Ю. Лермонтовым, испытывает более ярко выраженное чувство отвращения к быту и нравам высшего света, но сам является “плотью от плоти его”. Понимая это, Григорий Печорин протестует в силу своего характера. Он ведет себя вызывающе-презрительно, мстит окружению равнодушием или надуманной жестокостью. Но этот протест еще очень далек от созидательного желания изменить жизнь к лучшему. К середине девятнадцатого века общественно-политическая ситуация в России изменяется. Аристократия в литературе отходит на второй план. “Новое” время выявляет новых героев. Первой знаменательной личностью этого периода я назвала бы русского помещика Илью Ильича Обломова. Бездеятельность, ставшая образом жизни и доведенная до абсурда. Пассивный протест, описанный Гончаровым, великолепен по форме (что-то вроде сидячей забастовки) и очень понятен по содержанию: “Так дальше жить нельзя!” Роман “Обломов” прочитала вся более-менее грамотная Россия и осознала его правоту. “Новые” герои — “разночинцы” — образованные дети средних слоев российского общества,— оттолкнувшись от “обломовщины”, начали свое существование в жизни и литературе с резкого отрицания всех ценностей прошлого. В романе И. С. Тургенева вечный конфликт отцов и детей переведен из плоскости личных интересов в общественную сферу. Базаров категорически уверен в том, что нельзя жить так, как жили “отцы”. Но его воинствующий “нигилизм” опять же не принес никаких конструктивных предложений. Следующий герой Тургенева, из романа “Накануне”, сделал первую попытку найти действенное решение проблем, волнующих российское общество. Но многие признали эту попытку “невнятной”, по выражению Белинского. Потому что Инсаров был героем национально-освободительного движения болгарского народа, а российские противоречия были другого свойства. Ведь когда России грозила внешняя опасность, практически все слои общества находили общий патриотический язык. Подтверждением тому была Отечественная война 1812 года. Поэтому для борьбы со внутренними врагами свободы Инсаров не подходил. Настоящего героя “нового” времени открыл Н. Г. Чернышевский в произведении с глубоко символическим названием “Что делать?”. Появление в печати этого романа произвело в обществе эффект разорвавшейся бомбы. Рахметов стал первой фигурой практикующего революционера в русской литературе. Разброс мнений о нем был диаметрально полярен — от ужаса и негодования до восхищения и преклонения. Если учесть, как мало места занимает Рахметов непосредственно в канве повествования, то можно смело признать, что общество предчувствовало этого героя, как бы оно к нему ни относилось! Все, что Чернышевский оставил за скобками из-за цензуры, читатели додумали и доделали сами. Рахметов сознательно отрекся от личной жизни во имя жестокой борьбы против самодержавно-крепостнического строя. Даже в немногословном авторском наброске фигура получилась значительная. Мы знаем, что все поколения революционеров “делали жизнь” с Рахметова. Сильнейший мужской характер, несомненный ум, забота о счастье человечества, самоотречение плюс другие мелкие детали положительных качеств сделали этот образ неотразимым в глазах многих людей и многих поколений. Но конечно, не все были ослеплены романтической привлекательностью этого образа. Глубокий мыслитель и гуманист Ф. М. Достоевский во многих своих произведениях предостерегал от безоглядного восхищения “особыми людьми”. Идея “сверхчеловека” — это палка о двух концах. И брать ее в руки нужно очень осторожно, так как она часто выходит из-под контроля и начинает управлять человеком, превращая его в орудие борьбы с любым инакомыслием. Но все-таки положительный заряд образа Рахметова очень велик. Именно благодаря ему в русской литературе продолжается традиция подвижничества. Перебрасывая мостик в двадцатый век, можно вспомнить лучших наследников лучших идей Н. Г. Чернышевского. Это и легендарный юноша Данко А. М. Горького, и “железный” человек Павка Корчагин из романа Н. Островского “Как закалялась сталь”. В главном Н. Г. Чернышевский был прав — человечество действительно не может обойтись без этих людей: “Мало их, но ими расцветает жизнь всех; без них она заглохла бы, прокисла бы; мало их, но они дают всем людям дышать, без них люди задохнулись бы. Велика масса честных и добрых людей, а таких людей мало; но они в ней — теин в чаю, букет в благородном вине; от них ее сила и аромат”.
Тем временем:
...
"You are lucky to have any thing finished," he rejoined. "Since Hazard got here every thing is turned upside down; all the plans are changed. He and Wharton have taken the bit in their teeth, and the church committee have got to pay for whatever damage is done."
"Has Mr. Hazard voice enough to fill the church?" she asked.
"Watch him, and see how well he'll do it. Here he comes, and he will hit the right pitch on his first word."
The organ stopped, the clergyman appeared, and the talkers were silent until the litany ended and the organ began again. Under the prolonged rustle of settling for the sermon, more whispers passed.
"He is all eyes," murmured Esther; and it was true that at this distance the preacher seemed to be made up of two eyes and a voice, so slight and delicate was his frame. Very tall, slender and dark, his thin, long face gave so spiritual an expression to his figure that the great eyes seemed to penetrate like his clear voice to every soul within their range.
"Good art!" muttered her companion.
"We are too much behind the scenes," replied she.
"It is a stage, like any other," he rejoined; "there should be an _entre-acte_ and drop-scene. Wharton could design one with a last judgment."
"He would put us into it, George, and we should be among the wicked."
"I am a martyr," answered George shortly.
The clergyman now mounted his pulpit and after a moment's pause said in his quietest manner and clearest voice:
"He that hath ears to hear, let him hear."
An almost imperceptible shiver passed through Esther's figure.
"Wait! he will slip in the humility later," muttered George.
On the contrary, the young preacher seemed bent on letting no trace of humility slip into his first sermon. Nothing could be simpler than his manner, which, if it had a fault, sinned rather on the side of plainness and monotony than of rhetoric, but he spoke with the air of one who had a message to deliver which he was more anxious to give as he received than to add any thing of his own; he meant to repeat it all without an attempt to soften it...
