Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
Скаты холмов, обращенные к югу, начинали желтеть и мокнуть; лощины наполнялись водою; кое-где даже показывалась земля, усеянная камнями...
But when the fight was fought and won, And there was Peace as still as Death On everything beneath the sun. Just as I starte..
Автор "Что делать?" впервые в русской художественной литературе вдохновенно нарисовал картины социалистического будущего. "Четвертый сон Веры Павловны" открывал читателям в живом образном воплощении ту великую цель, к которой стремятся "новые люди", для достижения которой мужественные Рахметовы готовят революцию. Утопические детали не нарушали общего впечатления. Символико-романтический образ "светлой красавицы" воспринимался как образ свободы, раскрепощения от всяческого гнета и рутины, как образ борьбы за будущее, которое "светло и прекрасно". В четвертом сне Веры Павловны светлая красавица озарена сиянием, она прекраснее Афродиты Луврской. Лучезарна жизнь людей в этом прекрасном социалистическом грядущем. Замечательно, что знаменитый образ "хрустального дворца" опирался на жизненные, реальные впечатления автора. Во время своего посещения Лондона в 1859 году Чернышевский видел дворец Пакстона. В. В. Стасов в статье "Столицы Европы и их архитектура" так описывает это сооружение: "Что такое был новый "Хрустальный дворец"? Громадная оранжерея, громадный стеклянный футляр... под которым свободно стояли самые великанские, самые великолепные деревья Гайд-парка, захваченные в пределы дворца выставки". Стеклянно-железная архитектура дворца была тогда самой примечательной его особенностью. "Никаких стен, ни одного кирпича, ни одного камня и бревна деревянного в целой колоссальной постройке, и вместе с тем — прочность и твердость, противящаяся самым грозным ураганам, красота и простота..." Стасов подчеркивал, что этот "хрустальный дворец" устроители его предназначали не для отдельных привилегированных лиц, групп, классов, а "для всей массы народной". Социализм светел и прекрасен. Здесь человек испытывает довольство, наслаждение, полноту счастья. Он цветет здоровьем и силой, энергичны и выразительны его черты. Вольный коллективный труд в охоту — источник этого радостного благополучия, заготовитель "свежести чувств и сил" народа. Умные машины облегчают работу людей: "и жнут, и вяжут снопы, и отвозят их". Пустыни превращаются в благодатнейшие земли. Всем много места, довольно работы, живется просторно и обильно. Свыше ста лет тому назад написаны утопические строки о социализме, написаны человеком, томившимся в каземате Петропавловской крепости. И нас покоряет сила убеждения гениального автора "Что делать?", его вера в созидательную мощь людей. Современники Чернышевского восприняли социалистический идеал, изображенный в "Что делать?", как откровение. Утопичность тех путей и средств, какие мыслились Чернышевским для достижения социалистической системы, конечно, никем тогда не ощущалась, впечатляющая же сила снов Веры Павловны была исключительно велика. "Влияние романа, — писал в своих воспоминаниях современник, — было колоссально на все наше общество. Он сыграл великую роль в русской жизни, всю передовую интеллигенцию направив на путь социализма, низведя его из-за облачных мечтаний к современной злобе дня, указав на него как на главную цель, к которой обязан стремиться каждый". Даже реакционная пресса вынуждена была признать, что роман "производил" потрясающее действие. В журнале "Русский вестник" цитировались слова реакционного немецкого критика, который отмечал огромную популярность романа в среде массового читателя: "Книга эта, несомненно, опасна, и обязанность правительства остановить ее распространение".
Тем временем:
... Сверх того, наклонность к таинственностям у меня еще оставалась и
после недавней тюрьмы, после того что мне казалось мученичеством, хотя,
правду сказать, все вынесенное нами было так мало, что, конечно, не стоило
такого высокомерного названия. Девять месяцев ареста и пять лет жизни в
губернии, где скорее было весело, чем скучно, - да если б из-за
общественного дела приходилось рисковать только такими пустяками, на это не
нужно бы особенной храбрости. Но, как бы то ни было, я считал себя взошедшим
на поприще мученичества и ждал выхода, но выхода в новую деятельность и
новое мученичество. Сен-симонизм, помогая мне в стремлении к мученичеству за
новые верования, помогал мне и в метафизическом мистицизме не меньше, чем
натурфилософия. Сенсимонизм, несмотря на rehabilitation de la chair
{Оправдание плоти (франц.).} и отрицание христианства, никогда не мог
освободиться от дуализма; равные права тайной души и явного тела - все же
дуализм, и pere Enfanting {Отец Енфантен (франц.).}, побеждавший своих судей
силою взгляда, - все же библейски-христианский образ, сведенный на
французское красноречие. В моей голове сен-симонизму легче, чем чему
другому, было ужиться с натурфилософией; но остановиться на этом было
нельзя: надо было или выйти из дуализма, или прийти к настоящему
христианскому, лучше сказать, к метафизически-христианскому мистицизму; к
последнему я был как раз готов. Все вместе вызывало настроение смутной
тоски, которую я принимал за болезнь, грусти мечтательной, мечтательных
ожиданий, мечтательных раскаяний, что, может быть, не лишено своего
поэтического оттенка, но слишком расслаблено, и неспособно надолго владеть
человеком" потому что несостоятельно ни перед мыслью, ни перед жизвию.
Как бы то ни было, в этом настроении я пустился в путь. Мы поехали на
Саратов, хотя это было и не по дороге. М. Л. - для свидания с
родственниками, - а я - на свидание с товарищем. Лахтин был сослан на житье
в Саратов по одному делу с нами...
