- Некоторые мужчины могут любить только мертвых, - сказал он. Они ищут гробницы и запахи земного чрева. - Я знаю, - сказала она. - Другие могут любить женщину только греховно и со стыдом...
На дворе верный страж дома - большая дворная собака встретила его с униженными ласками; но он взбежал на крыльцо, не заметив даже доброго Бостона...
Эпоха царствования Александра II и появление «новых людей», описанных в романе Н. Чернышевского «Что делать».
В конце царствования Николая I страна буквально задыхалась в тисках полицейского режима: во всех российских университетах были закрыты кафедры философии, и даже попытки перевода на живой русский язык книг Священного писания воспринимались как дерзкий вызов устоям общества. Протоиерей Г. П. Павский, преподававший в Петербургской духовной академии, был осужден церковным судом за то, что перевел на русский язык несколько книг Библии и использовал эти переводы на занятиях со студентами. В этой удушливой атмосфере окончательно сложились основные направления русской общественной мысли и получил последнюю закалку политический и идейный радикализм, который со всей решительностью заявил о себе при Александре II. Вопросом, неизменно волновавшим просвещенное русское общество, было отношение к религии. В 40-е годы в русскую гуманистическую мысль, которая шла по пути секуляризации, то есть обособления от религии и Церкви, входит идея социализма. Именно эта идея впоследствии выступила в качестве заменителя религиозного мировоззрения. Когда в русской жизни произошел сдвиг в сторону демократизации (освобождение крестьян в 1861 году), различные течения секуляризма становятся более смелыми и активными. Однако, даже принимая формы богоборчества, эти движения были связаны с напряженными духовными исканиями, с потребностью удовлетворить религиозные запросы масс. В 1848 году 20-летний Чернышевский записывает в своем дневнике: "Что, если мы должны ждать новой религии? <...> очень жаль мне было бы расстаться с Иисусом Христом, который так благ, так мил своей личностью, любящей человечество". Но уже несколько лет спустя на страницах своего романа он предается возвышенным грезам о грядущем Царстве Добра и Справедливости, где нет никакой религии, кроме религиозно окрашенной любви к человеку... Идеи Фурье, Сен-Симона и прочих французских социалистов-утопистов пользовались в то время огромной популярностью. (Ими был увлечен и Чернышевский, описавший в романе "Что делать?" жизнь коммуны, созданной Верой Павловной под влиянием "фаланг" и "фаланстер" Фурье.) Однако, кроме кружка петрашевцев, мирно изучавших произведения Фурье (в этот кружок входил Достоевский), уже формировались и другие, более радикально настроенные группы молодежи из разночинцев. После неудачной Крымской войны 1854-1855 годов, всколыхнувшей все русское общество, эта молодежь заявила о себе в полный голос и заговорила языком, которого до сих пор не слышали в России. Яркий образец такого языка мы находим в творчестве Чернышевского, типичного представителя нового поколения борцов за свободу и искателей всеобщего счастья. Чернышевский был их идейным вождем, и его мировоззрение, словно зеркало, отражает черты "новых людей", образы которых он нарисовал в своем романе, их "учебнике жизни". Для нового поколения характерно, что оно стоит в резкой оппозиции к предыдущему. Оно упрекает своих предшественников в романтизме, смеется над культом искусства и любовью к отвлеченному мышлению. Новое поколение защищает реализм, ищет опоры в знании, что порождает чуть ли не религиозное поклонение "точным" наукам, особенно естествознанию. К искусству разночинцы предъявляют совсем иные требования: оно должно указывать пути жизни и воспитывать общество в духе новых, прогрессивных идей. Верховным принципом мора ли становится у них вера в личность и ее творческие силы, защита "естественных" движений души и наивная вера в теорию "разумного эгоизма", которой уделено столько серьезных рассуждений в романе "Что делать?". Трагический путь Чернышевского показывает основное противоречие, раскалывавшее сознание "новых людей": они были мечтателями и идеалистами, но хотели верить лишь в "пользу"; они вдохновлялись верой в Идеал, но при этом готовы были свести к элементарной физиологии все человеческие чувства. Им не хватало культуры мышления, однако они презирали его, считая мысль, не связанную с практической пользой, бессмысленной. Они отрицали всякую религиозную веру, а сами свято верили в свои утопические мечты и, подобно Чернышевскому, приносили себя в жертву будущему, отрицая само понятие жертвы... В стихотворении, посвященном Чернышевскому, Некрасов написал:
Его послал Бог Гнева и Печали Рабам земли напомнить о Христе.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
...
5-й переходъ.
Руины на скалѣ. Выѣздъ изъ Даріеля. Непроходимость отъ множества каменьевъ; иные изъ нихъ огромны, одинъ раздѣленъ на двое, служитъ вратами; такой-же передъ въѣздомъ въ Даріель. Подъ иными Оссетинцы варятъ, какъ въ пещерѣ. Тьма арбовъ и артиллерійскій снарядъ заграждаютъ путь на завалѣ. Остатокъ завала теперь необъятенъ, — каковъ-же былъ прежде! Терекъ сквозь
32
его промылъ себѣ протокъ, будто искуственный. Большой объѣздъ по причинѣ завала: нѣсколько переправъ черезъ Терекъ, множество селеній, pittoresque. Селеніе Казбекъ, видъ огромнаго замка, тюрьма внутри, церковь изъ гранита, покрыта плитою, монастырь посреди горы Казбека. Сама гора въ 25-ти верстахъ.
Сіонъ. Множество другихъ, будто висящихъ на скалахъ, башень и селеній, иныя руины, иныя новопостроенныя, точно руины. Поднимаемся выше и выше. Постепенность видовъ до снѣговъ, холодъ, зима, снѣговыя горы внизу и сверху, между ними Коби въ дикомъ краю, подобномъ Даріелю. Множество народу встрѣчается на дорогѣ.
6-й переходъ.
Ужасное положеніе Коби, — вѣтеръ, снѣгь кругомъ, вышина и пропасть. Идемъ все по косогору; узкая, скользкая дорога, съ боку Терекъ; поминутно всѣ падаютъ, и все камни и снѣга, солнца не видать. Все вверхъ, часто проходимъ черезъ быструю воду, верхомъ почти не можно, болѣе пѣшкомъ. Усталость, никакого селенія, кромѣ трехъ, четырехъ оссетинскихъ лачужекъ, еще выше и выше, наконецъ добираемся до Крестовой горы. Немного не доходя дотудова истоки горъ уже къ югу. Видъ съ Крестовой, крутой спускъ, слишкомъ двѣ версты. Встрѣчаемъ персидскій караванъ съ лошадьми. Отъ усталости падаю нѣсколько разъ.
Подъемъ на Гудъ-гору по косогору преузкому; пропасть неизмѣримая съ боку...
