Они сближали сердца наши, они скрывали Эльвиру от всей природы - и я тем живее, тем нераздельнее наслаждался ее присутствием. Ах! Можно сражаться с сердцем долго и упорно, но кто победит его?..
Утрачено представление о том, что есть добрая жизнь. Произошло это, как я думаю, следующим образом...
Прошло несколько мучительных минут. Отец тяжело вздохнул на всю комнату. Егорка выглянул сердито и сказал: - В лавочку, что ли, надо?..
Вы читаете «Русский человек на rendez-vous», страница 7 (прочитано 33%)
Чернышевский Николай Гаврилович
В Англии, например, в разговорном языке не существует слова "ты": фабрикант своему работнику, землевладелец нанятому им землекопу, господин своему лакею говорит непременно "вы" и, где случится, вставляют в разговоре с ними sir, то есть все равно, что французское monsieur, а по-русски и слова такого нет, а выходит учтивость в том роде, как если бы барин своему мужику говорил: "Вы, Сидор Карпыч, сделайте одолжение зайдите ко мне на чашку чая, а потом поправьте дорожки у меня в саду". Осудите ли вы меня, если я говорю с Сидором без таких субтильностей? Ведь я был бы смешон, если бы принял язык англичанина. Вообще, как скоро вы начинаете осуждать то, что не нравится вам, вы становитесь идеологом, то есть самым забавным и, сказать вам на ушко, самым опасным человеком на свете, теряете из-под ваших ног твердую опору практичной действительности. Опасайтесь этого, старайтесь сделаться человеком практическим в своих мнениях и на первый раз постарайтесь примириться хоть с нашим Ромео, кстати уж зашла о нем речь. Я вам готов рассказать путь, которым я дошел до этого результата не только относительно сцены с Асей, но и относительно всего в мире, то есть стал доволен всем, что ни вижу около себя, ни на что не сержусь, ничем не огорчаюсь (кроме неудач в делах, лично для меня выгодных), ничего и никого в мире не осуждаю (кроме людей, нарушающих мои личные выгоды), ничего не желаю (кроме собственной пользы),— словом сказать, я расскажу вам, как я сделался из желчного меланхолика человеком до того практическим и благонамеренным, что даже не удивлюсь, если получу награду за свою благонамеренность.
К начал с того замечания, что не следует порицать людей ни за что и ни в чем, потому что, сколько я видел, в самом умном человеке есть своя доля ограниченности, достаточная для того, чтобы он в своем образе мыслей не мог далеко уйти от общества, в котором он воспитался и живет, и в самом энергическом человеке есть своя доза апатии, достаточная для того, чтобы он в своих поступках не удалялся много от рутины и, как говорится, плыл по течению реки, куда несет вода. В среднем кругу принято красить яйца к пасхе, на масленице есть блины,— и все так делают, хотя иной крашеных яиц вовсе не ест, а на тяжесть блинов почти каждый жалуется. Так не в одних пустяках, и во всем так. Принято, например, что мальчиков следует держать свободнее, нежели девочек, и каждый отец, каждая мать, как бы ни были убеждены в неразумности такого различия, воспитывают детей по этому правилу. Принято, что богатство — вещь хорошая, и каждый бывает доволен, если вместо десяти тысяч рублей в год начнет получать благодаря счастливому обороту дел двадцать тысяч, хотя, здраво рассуждая, каждый умный человек знает, что те вещи, которые, будучи недоступны при первом доходе, становятся доступны при втором, не могут приносить никакого существенного удовольствия.
... I felt wretched and feverish: and yet I had delightful interlusive recollections, in between, of that lovely little Gh ziyah, who danced that exquisite, marvellous, entrancing, delicious, and awfully oriental dance that I saw in the afternoon.
By Jove, she was a beautiful creature. Eyes like two full moons; hair like Milton's Penseroso; movements like a poem of Swinburne's set to action. If Editha was only a faint picture of that girl now! Upon my word, I was falling in love with a Gh ziyah!
Then the mosquitoes came again. Buzz — buzz — buzz. I make a lunge at the loudest and biggest, a sort of prima donna in their infernal opera. I kill the prima donna, but ten more shrill performers come in its place. The frogs croak dismally in the reedy shallows. The night grows hotter and hotter still. At last, I can stand it no longer. I rise up, dress myself lightly, and jump ashore to find some way of passing the time.
Yonder, across the flat, lies the great unopened Pyramid of Abu Yilla. We are going to-morrow to climb to the top; but I will take a turn to reconnoitre in that direction now. I walk across the moonlit fields, my soul still divided between Editha and the Gh ziyah, and approach the solemn mass of huge, antiquated granite blocks standing out so grimly against the pale horizon. I feel half awake, half asleep, and altogether feverish: but I poke about the base in an aimless sort of way, with a vague idea that I may perhaps discover by chance the secret of its sealed entrance, which has ere now baffled so many pertinacious explorers and learned Egyptologists.
As I walk along the base, I remember old Herodotus's story, like a page from the 'Arabian Nights', of how King Rhampsinitus built himself a treasury, wherein one stone turned on a pivot like a door; and how the builder availed himself of this his cunning device to steal gold from the king's storehouse. Suppose the entrance to the unopened Pyramid should be by such a door. It would be curious if I should chance to light upon the very spot...
