Гоголь -- С. Т. Аксакову, 27/15 июля 1842 г., из Гастейна. Письма, II, 195. В Гастейне у Языкова нашел я "Мос..
Когда Мелита начала заниматься воспитанием Пруденция, ему тогда исполнилось всего двенадцать лет, но он был так крупен и строен..
Да за что ж ты так прогневалась? Г-жа Простакова. Да вот, братец, на твои глаза пошлюсь. Митрофанушка, подойди сюда. Мешковат ли этот кафтан? Скотинин...
Вы читаете «Вредная добродетель», страница 1 (прочитано 0%)
Чернышевский Николай Гаврилович
Крупнейший революционно-демократический публицист Николай Гаврилович Чернышевский (1828—1889) был одним из руководителей журнала "Современник". Его яркие публицистические выступления, обладая большой действенной силой, будили ум русского читателя. В свои статьи Чернышевский нередко вносил элементы фельетона, памфлета. Так написана его статья "Русский человек на rendezvous", памфлет против русского либерализма; памфлетные приемы Чернышевский применил и в "Полемических красотах" для разоблачения реакционного философа-идеалиста Юркевича.
Фельетон "Вредная добродетель", опубликованный в "Свистке", явился откликом на борьбу крестьян против винных откупов. Как считали революционные демократы, "царские шпицрутены, раздаваемые верноподданным за разбитие царских кабаков, разбудят Россию скорее, чем шепот нашей литературы о народных бедствиях". Разоблачая систему винных откупов, Чернышевский защищал народ, звал его на борьбу с грабежом и угнетением.
Для своего фельетона Чернышевский избрал форму письма в редакцию "Современника" от "купеческого сына Бадейкина"; вторую часть фельетона составляет ответ Чернышевского, в котором публицистически остро разъясняется, отчего мужик пьет, почему так важно движение крестьян против откупов и почему либералы предлагают сечь мужиков за их протест против винной монополии.
Прочел я в газетах, что ковенские мужики перестали пить водку 1). Я порадовался, да и от всех простых людей, с которыми обращение имею, слышал то же: и купцы, и мещане, и ремесленники, все, кто о ковенских мужиках сам в газетах читал или от других слышал,— все в один голос твердили: "Хорошо, хорошо; дай бог, чтобы остались в своей доброй мысли". Я так и полагал, что иначе судить об этом деле нельзя. Что же вы думаете? Вот какое дело со мною было.
Случился у нас в городе небольшой подряд: перекрыть кровлю на присутственных местах. Я этим ремеслом промышляю. Пришел поторговаться. Человек неважный; сказали мне: "А вот подождите, батюшка, часок другой; кончим свои дела, переговорим и с вами". Отчего не подождать; обошлись со мною, однако, очень деликатно, велели даже подать стул; видно, что люди образованные, да и порядки ныне начинают переменяться. Я присел. Они подписывают бумаги да между собой разговор ведут. Чего я тут не наслушался! И все очень хорошо рассуждают. Надобно злоупотребления искоренять (и точно — подряд потом мне отдали, ни копейкой сами не попользовавшись); гласность необходима; железных дорог надобно побольше проводить; об освобождении крестьян очень много хорошего говорили. О своих городских делах рассуждали тоже очень хорошо. Все так; но подвернись им на грех ковенские крестьяне — тут мне как-то страшно стало их слушать: это, говорят, вопрос очень щекотливый. Пьянство наш народ разоряет, спору нет, говорят; но тут не о пьянстве дело идет, тут надобно принимать в соображение государственный интерес.
..... чего? - струсил Семен Петрович.
- Стыдно, брат! Твой отец-покойник предводителем у нас был, матушка в уважении. Стыдно! Я у тебя уже месяц гощу и одну за тобой черту заметил... Нет у тебя того знакомого, нет того встречного и поперечного, которому бы ты девочки не предлагал!.. То тому, то другому... И разговора у тебя другого нету... Подсватываньем занимаешься. А еще тоже женатый, почтенный, в действительные скоро полезешь, в превосходительные... Стыд, срам!.. Месяц живу у тебя, а ты мне уже десятую предлагаешь... Сваха!..
Семен Петрович сконфузился, завертелся, точно его на карманном воровстве поймали.
- Да я ничего... - залепетал он. - Я это так только... Хе-хе-хе... Какой же ты...
Прошли шагов двадцать молча.
- Несчастный я человек! - застонал вдруг Семен Петрович, багровея и мигая глазками. - Несчастный я! Это ты верно, что я сваха! Верно! И был таким и до самой гробовой доски таким буду, ежели хочешь знать! В аду за это самое гореть буду!
Семен Петрович отчаянно махнул правой рукой, а левой провел по глазам. Цилиндр его сполз на затылок, галоши сильнее заскребли по тротуару. Кончик носа налился кровью...
_ Пропадом пропаду за свое поведение! И умру не своей смертью! Погибну! Чувствую, брат, свой порок и понимаю, но ничего я с собой не поделаю. Ведь для чего я всех женским полом пичкаю? Поневоле, брат! Ей-ей, поневоле! Ревнив я, как собака! Каюсь тебе, как другу моему... Ревность меня одолела! Женился я, сам знаешь, на молоденькой, на красавице... каждый за ней ухаживает, то есть, может быть, на нее никто и глядеть не хочет, но мне все кажется... Слепой курице, знаешь, все пшеница. Всякого шага боюсь... Намедни ты после обеда ей руку пожал только, а мне уж все показалось... ножом пырнуть тебя захотелось... Всего боюсь! Ну, и приходится поневоле хитрость употреблять. Как только замечу, что кто-нибудь начинает увиваться около, я сейчас и подъезжаю с девочкой: не хочешь ли, мол? Отвод, хитрость военная... Дурак я! Что я делаю! Стыд, срам! Каждый день по Невскому бегаю, вербую приятелей этих шлепохвостых тварей... Вот этих подлянок! А сколько у меня на них денег сходит, ежели бы ты знал! Некоторые, приятели-то, поняли мою слабость и пользуются...
